Абсолют. Алхимия. Головин

Мамлеев (https://t.me/newtheologyofDzhemal/33) впервые говорит, что человек — инфернален. Сугубо человеческое воплощает в себе самую суть имманентной, посюсторонней, «нашей» действительности, и это сугубо человеческое, эта суть не просто несовершенна, низка, нуждается в просветлении или обогащении. Нет, она принципиально и без остатка инфернальна, она и есть конкретное выражение метафизического ада. Глубокая интуиция, пронизывающая все мамлеевское творчество, может быть выражена в одной фразе: «Мы живем в центре ада». Это далеко не метафора, не поэтическое преувеличение, это — открытая писателю жестокая, холодная истина. Для него, инстинктивно предчувствовавшего, что такое реальный гнозис, «здесь» всегда находится «внизу», «это» всегда совпадает с метафизическим злом, с непроглядной тьмой существования. Мамлеев знает, что все, непосредственно существующее «здесь» и «теперь», пребывает вне духа, во вражде к духу, обладает внутренним зарядом антидуховности. Он открыл для себя как свой личный опыт гераклитовский тезис огромной глубины: «вражда является отцом вещей». И вот человек, остающийся при всем этом «мерой вещей», становится в его произведениях мерой зла, максимальной концентрацией антидуховности.

Здесь нужно сразу оговориться, что понятие «зло» для Мамлеева лишено этического содержания: «зло» как «неблаго». Всякий этический подход, пусть даже речь идет о самой утонченной, «платоновской» этике, необходимо антропоморфен. Этическая дихотомия «добро — зло» оставляет последнее слово за всеобъемлющим, всепросветляющим интеллектом — Логосом, эманацией и подобием которого является человек — микрокосм. Но вера в Логос, временно и условно скрытый от павшего мира, вера в высшее всеохватывающее благо, означает в конечном счете капитуляцию перед посюсторонним, перед вечно имманентным. Мамлеев отрицает категорически, что его духовный идеал, его метафизическое «дальнее» имеет какие-то аналогии и подобия здесь, внизу.

Именно непересекаемость духа и актуального бытия делает последнее поистине инфернальным, помещает нас, живущих актуальным бытием, в центр ада.

Последовательный антигуманизм Мамлеева поэтому деэтизирует идею «зла», отказывается от противостоянии зла добру, ибо в таком противопоставлении добро есть не что иное, как «улучшенное имманентно», актуальность, ставшая абсолютной, абсолют, ставший актуальным. Для Мамлеева такой абсолют перестает быть абсолютом, такая актуальность превращается в безвыходный кошмар. Именно поэтому, определяя свою духовную операцию, он вновь и вновь употребляет слова «потустороннее», «постороннее», стремясь максимально подчеркнуть инакость духа по отношению к реальности. «Верю в Абсолютное Постороннее», – говорит герой одного из его рассказов. Это на самом

деле гностическая вера самого писателя.

Мамлеев не был бы творчески глубок, если бы раскрытие человеческого как инфернального оставалось у него формальным и декларативным. Но его литература никогда не сводится к художественной иллюстрации философских прозрений. Инфернальный антигуманизм Мамлеева проникнут напряженным, всепоглощающим вниманием к конкретике, к живой ткани «здесь» и «теперь».

Актуальное как место полного отпадения от духа, как кульминация метафизической ущербности бытия имеет огромное значение именно как негативная изнанка духа, как единственно возможная отрицательная форма существования «того, что не здесь». Именно из этого чувства развивается остро характерный для мамлеевской прозы вкус к абсурду, своего рода кайф на абсурдном. В абсурдном не только выражается специфика человеческого, не только раскрывается посюстороннее, как инфернальный кошмар и бред, в абсурдном предвосхищается, хотя и неизбежно карикатурным образом, сверхразумное, «супралогосное», которое совпадает с истинно духовным. И здесь мы подходим ко второму, более глубокому уровню мамлеевской оппозиции к реальности: его антиинтеллектуализму.

Гейдар Джемаль, послесловие к подпольному изданию «Шатунов», 1983 г.